№ 25. Стр.61.(«Бесiмде оkу бiлсiн деп...»).

Чтоб я к наукам прилагал старанья,

Родители меня в пять лет на обучение отдали.

в семь лет осиротев,

Как будто вдруг в темнице очутился.

Чтоб не обидеть отпрыска 

уважаемого рода, сироту, 

лелеяли меня,

Стараясь угодить во всем,

Что и причиной стало моего безделья,

Не загнан был в кабак никем.

Я не ходил с детьми другими,

Играя сам то в поле, то в степи.

И что поделать, коль судьба такая,

Грешно не покориться ей.

Все детство безмятежное в игре провел,

И день, и ночь.

И подрастая так, и веселясь беспечно,

Я даже сон порой забыть бывал готов.

Хоть ненасытным был в игре,

Стремился я к тому, чего другие не хотели знать.

Во мне особенное нечто было,

и я не обращал вниманья на насмешки.

Когда достиг я десяти, и возмужал немного,

Игре я научился на домбре, гармони.

Затем к ружью приноровившись,

К охоте пристрастился.

Мне нравилось быть не таким как все,

И всячески старался подчеркнуть я это.

Моя манера одеваться была совсем иной,

И  резко отличалась от других – и русских, и казахов.

И для себя я неожиданно открыл,

Секрет часов, органа звук прекрасный.

Я скоро понял тайну их строения,

С вниманьем изучив.

Из дома в дом ходил, прося совета,

Как телеграммы мне секрет узнать.

И я не мог остановиться в том стремлении,

Коли душа толкала все познать.

Потом узнал, что телеграмма не похожа на другие вещи,

Различье в их устройстве было.

То я себе старался доказать,

О, как я молод был тогда!

Я занимался мастерством:  строгал,

И рисовал неплохо.

Да, непонятна эта мысль моя,

Насмешнику и тугодуму.

Когда исполнилось пятнадцать мне,

Увидев сокола и беркута в степи,

Решил и здесь я силы испытать,

Приноровился к птице ловчей.

Родилась мысль и песни сочинять,

Решил приблизиться  к науке,

И потянуло с силой здесь меня,

Как рыбу, затянувшую крючком.

И двадцать лет уж стукнуло давно,

Я кое-что познал,

Из города выписывал себе я книги,

И многое понять я смог в те годы.

И то, чего не знал, я выведать старался,

Всё собирал и познавал.

И всякий раз мне нравилось читать,

Вот так и вышел я на этот путь.

Я обратил к науке все желанье,

Стремясь со страстью все постичь,

Очистить сердце и раскрыть его,

Познать себя стараясь.

Оттачивая мастерство в стихе и песне,

Чтоб было сказанное принято народом,

Я приложил старанье в том,

Коль и душа  моя к тому стремилась.

И к тем сказаниям и  песням,

Прислушивалась молодежь в округе,

Что нравилось, конечно, мне.

Вот только не учел страданий моего народа,

Не смог помочь ему.

Прознав про все мои таланты: 

певец,  и мастер и оратор,

Невольно мне народ навесил,

Все тяготы правленья волостного.

Вот как-то власть сказала на досуге мне:

«К чему тебе науки камень грызть?

Величье есть огромный праздник!»,-

И я прислушался к тому.

Огромный вред я получил от своего тщеславья,

И все осталось позади: познанья и открытий радость.

Душа моя рабою стала,

Невольно стал я ковыряться в той грязи.

Я угожденью научился, большим и малым лицемерно улыбаясь,

Награды получал и званья.

Вот так  я  совесть потерял, коварство в ход пошло,

И лицемерным суфием вдруг стал.

И посмотрел я в зеркало тщеславья -

Ну, прямо, лучше всех на свете -

пришёл освободитель,

Славный тобыктинец,

Что от потопа спас народ!

И так прошли все двадцать лет,

Вот так провел я их.

И дожил так до сорока,

Сжигая этот уголь.

О, недалекий человек,

Завистливый глупец!

Я хвастовством себя всё ублажал,

К лучам  науки  позабыв стремленье.

Безграмотен народ мой,

И я родился здесь,

Оставшись сиротой, играя безмятежно,

Я славой волостного честь свою отмыть старался.

Но всё-таки не принял я такого лицемерья!

О, Родина моя и бедный мой народ!

Не остановится в сиротстве никогда.

Как сель стремительный его напасти,

И невозможно нам судьбу исправить.

Таких как я по свету много,

Все разные: невежи, знатоки.

И не откроет ни один из них,

Судьбы тяжелой тайный смысл.

Срок между двадцатью и сорока,

Есть жизни молодой предел.

Смотри же, как прошли напрасно эти годы,

Наполнив сердце грязной кровью.

И нужно лишь всего десятка два,  

Чтоб в опьянении под парусом пройти,

Но что поделать,

Ведь даже сердце черствое,

Страдать невольно будет.

Оценишь жизнь мою, коль прочитаешь эти строки,

И успокоишь ты себя, грехи мои увидев,

Возрадуешься, верно,

Но эту грязь ты только чистым сердцем оцени!

И ни одной ошибки не оставь,

И не кори судьбу за это.

Всю, до конца проверь ты жизнь мою,

Высокомерности упреков не впуская.

И с местью этого не делай,

Злорадство не поможет делу.

Коварство в ход, прошу, ты не пускай,

Режь потихоньку, не наноси обиду.

Прочти судьбу мою, мой друг,

И посочувствуй мне, седому старику!

И что же он постиг, тот бедолага?

Те семь десятков лет своих прожив.

Родной народ, невежи все кругом,

И спесь, богатство тоже есть болезнь.

А я вот сел, корысть, к тебе в повозку,

Вчерашний баловень и сирота.

И все недуги эти, о чем сказал я выше,

Лишь вред мне принесли.

И вот когда уж к  сорока склонились годы,

Пришла мне мысль однажды, сказав: «Открой глаза!»

Не приложив старанья  к языкам: арабского, фарси,

И русского не зная толком,

Как голый холм стоял я,

Без знаний и наук.

И только лишь по-тюркски знал

Что стало мне подмогой.

И переводы я читал,

То русский, то арабский совмещая.

Я бросил всё и к знаньям устремился

И принялся искать, чтоб оценить

Всю истинность трудов:

Догматов истощенных, и заблудших,

Философов и знатоков,

И тех учёных, что живут без веры.

Но если вы считаете,

что сам я виноват в своих недугах,

Так докажите, знатоки,  

как все это на деле,

Не будьте же врагами совести своей.

Слова мои, что после сорока сказал,

Ты оцени, чтобы понять, кем был же я.

И пусть намеренья твои лишь добрыми в том будут,

Не стоит сердце в камень превращать.

Так  после сорока,

Меня вдруг осенила мысль.

Как только понял нрав народа своего,

Я сам  себя спросил:

«И кто ж мы, наконец, казахи?»

И знаний нет, и мастерство исчезло,

Невежды, что бегут за партиями вслед.

Как будто яду и дерьма наелись,

Снаружи - человек, 

а внутрь заглянешь – зверь!

Досадою наполнена душа моя, 

я отвернулся, 

и от властителей и бедных тоже -

И это мой народ!...

Не может сердце вынести такого,

Как будто рана кровоточащая ноет!

Один из них ведь я, потомок рода знатного,

Один из многих недалеких и невежд.

Я также как и все глотал еду,

Не понимая, что помои ем.

В газеты я писал,  к народу обратившись,

И с той лишь целью, чтобы от зла отвадить,

Намеренья очистить их.

И напечатав  то, старался я

Исправить свой народ.

И на казахов посмотрев своих,

Увидел я так много недостатков.

О, сколько я заплат поставил!

То знают все, читавшие меня.

И все же не сдавался я,

Писал, чтобы глаза открыть народу.

Ругал, просил  остановится,

Не человеком – зверем обозвав.

Но слов моих никто уразуметь не захотел,

В политиканы записавшись.

Но кто захочет, чтоб его народ

В невежестве остался, прозябая в темноте?!